Ремизов ак прокурор

Прокурор края, государственный советник юстиции 2 класса

Первый заместитель прокурора края, государственный советник юстиции 3 класса

Контактная информация:
222-079

Контактная информация:
222-073

Заместитель прокурора края, старший советник юстиции

Ремизов ак прокурор

На 09:23 в Такси Онлайн 2 свободные машины. Заказать: 5-74-74 или МЕГАФОН или БИЛАЙН

Categories

29 августа в Угличе прокурор области проведет прием граждан

  • Порекомендуйте друзьям.

Личный прием граждан прокурором области Д.Г. Поповым будет осуществляться 29 августа 2018 года.

Прием пройдет с 11:00 до 13:00 в здании Угличской межрайонной прокуратуры, расположенной по адресу: г. Углич, ул. 9 Января, д. 9.

Предварительная запись на прием осуществляется по телефонам: 8 (48532) 2-00-46, 20-87-13 (Угличская межрайонная прокуратура), 8 (4852) 73-03-59 (прокуратура области).

Для наиболее полного и эффективного разрешения вопросов, требующих проверки, гражданам целесообразно иметь на руках заявление с указанием основных доводов, в случае, если заявитель ранее обращался в органы прокуратуры или иные органы — приобщить к заявлению копию ответа. При себе необходимо иметь документ, удостоверяющий личность.

Свежий номер

Актуальная тема

Самое читаемое

Консультации

Виктор Ремизов «Воля вольная». Роман

Виктору Ремизову 55 лет,
родился в Саратове, там же учился в геологоразведочном техникуме, после армии окончил филологический факультет Московского университета.

Работал геодезистом, грузчиком, дворником, учителем русского и литературы, с 1988 — в московских газетах и журналах.

В последние годы оставил журналистику и пишет прозу.

Окончание. Начало в №№ 22-30

Дядь Саша с Поваренком выпили. Степан отказался. Закусывали молча оттаявшим хариусом. Студент вдруг заговорил. На него приход Балабанова произвел сильное впечатление:

– Ты, Валя, и мужик вроде нормальный, но. как-­то. другой ты, какой-­то. Чужой – нечужой, непонятно, вот мужики тебя и сторонятся. Ты вроде бича. получаешься!

– Да, я, в сущности, бич и есть. – улыбнулся Валентин.

– Ну, бывший интеллигентный человек! – расшифровал Колька.

– Ну ладно, какой ты бич. ты же образованный. – то ли утвердил, то ли спросил Студент. – Ты что заканчивал?

– Консерваторию. – Балабанов курил, к рыбе пока не притронулся. – Потом пел в оперном театре. Потом. в Чечню уехал.

– Нормально! И чего там делал?!

– В ОМОНе. Сам поехал, контрактником. Я тогда сильно глупый был, себя искал.

Он был необычен сегодня, это все видели. Говорил как всегда спокойно, но не было в лице привычной его иронии, предлагавшей не относиться к нему серьезно. А может, просто трезвый был.

Замолчали надолго. Думали каждый о своем.

– Не сыграешь мою любимую? – нарушил тишину Колька.

Балабан подумал о чем­-то, неторопливо достал гитару, погрел струны рукой, попробовал, и, склонившись так, что лица под челкой совсем не стало видно, замер. и заиграл тихо­-тихо красивыми ясными аккордами. И тихо запел без слов, голосом. Очень странно, совсем ни на что не похоже. Красиво-­красиво. Мелодия была печальная и сильная. Небыстро текла, ширилась, неторопливо и уверенно поднималась до небес. потом слова начались. непонятные, но с ними было еще красивее. В Балабанове совсем никакого напряжения не было, печаль вдруг светлой становилась, даже радостной, легко летящей, Валентин задирал голову и улыбался счастливо, но вот голос снова креп, и у мужиков мурашки бежали по коже от разворачивающейся громадной картины жизни. Как это было возможно?!

Все эти высокие и красивые человеческие чувства так не подходили к темноте, хламу и запахам зимовья, что мужикам неловко было глядеть друг на друга. Замерли, как были, ожидая конца. Но мелодия звучала и звучала, добираясь до потаенных углов души, мужики слушали и забывали, где они. Студент отвернулся в окошко, лицо закаменело в злой отчаянной угрюмости. Его на части рвало от любви и жалости к Вальке Балабану, к товарищам, к людям вообще, и из­-за этой жалости он всем, чем мог, ненавидел это сучье мироустройство и если бы сейчас ему сказали: кинься в пропасть ради людей – он бы не думал ни секунду. Гитару почти не было слышно, голос звучал настояще, и Поваренок, в мечтах оказавшийся дома среди своего семейства, спьяну пообещал себе, что теперь всегда будет брать с собой приемничек и никогда не будет переключать такую музыку. А Балабан замолчал, заиграл сложные переборы, не сбиваясь, уверенно. Вдруг остановился и, глядя слегка вверх, в темный угол, куда уходила труба печки, в продолжение музыки заговорил в тишине. Он говорил негромко, не по-­русски, распевно и ясно, потом снова заиграл.

Длилось это минут тридцать-­сорок. К концу у Балабана весь лоб был в капельках пота, волосы прилипли, и он уже не откидывал их. Студент так и сидел, отвернувшись в окно, напряженный, вцепившись клешней себе в голову. Дядь Саша кряхтел, прокашливался и тянул из Колькиной пачки сигаретку – все никак не мог зацепить. Кобяков молчал, он все это время просидел в одной позе, куря и глядя в пол себе под ноги.

– Ну, блин, да-­а-­а! – произнес после последних аккордов Поваренок. Колька был так серьезен, что на себя не похож. – Что это? – спросил строго.

Опять тишина повисла. Поваренок взял сигарету из пачки Степана, тот сунул пальцы в карман, достал спички. Колька прикурил:

– А что ты там говорил? На каком языке?

– Это «Отче наш». на латыни. Там. пастырь в церкви панихиду читает по нему.

– А музыку сочинил кто?

Колька задумчиво, даже одобрительно качнул головой. Помолчав, спросил осторожно:

– Так это он про себя что ли написал?

– А скажи еще что­-нибудь? – попросил Поваренок. – У меня Санька по-­английски говорит, я ничего не разберу, а тут, будто все понимал! Что за черт?!

Балабан неторопливо прятал гитару в чехол. Посмотрел на Поваренка, наморщил лоб и, улыбаясь, произнес:

– Бенедиктус, кви венит ин номине Домини!

– Что значит? – спросил Колька, прищурившись.

– Благословен идущий во имя Господа!

Печка металлически щелкнула, остывая, кто-­то из мужиков мелко сплевывал табак с губ.

– Ты зачем пришел? – спокойно спросил Степан из своего темного угла.

Вопрос был серьезный – этого никто не знал. Один Студент о чем-­то догадывался. Балабан поднял глаза на Степана:

– Омоновцы завтра тут будут. Они уже летали. Думал, не успею.

– А тебе что? – спросил Кобяков.

– Командира своего встретил, в Чечне вместе были. Редкий человек! Чего хочешь можно ждать. – Балабан говорил спокойно, совсем без эмоций.

– Где встретил? – не понял Колька.

– В поселке. Какая­-то спецбригада, видно, если он этими парнями командует. Думал, может, помочь вам получится. – Балабан посмотрел на сидящих за столом, как всегда мягко улыбнулся, но в улыбке этой было что­-то, от чего все опять замолчали и задумались.

Валентин перекрестился, он всегда крестился перед едой, и стал есть рыбу. Он очень аккуратно это делал. На уголке стола. Мужики молча глядели на него сквозь синеву дыма. Накурено было крепко, приоткрытая дверь не спасала.

– Я много думал, – заговорил Степан Кобяков. – И раньше, и теперь вот. Родственники у меня в Канаде. Звали, тайга, мол, такая же, давай, тут, мол ты сам себе хозяин. А как уехать? Кобяковы одни из первых пришли на Охотский берег. Острова Кобякова есть в море, хребет Кобякова. Сколько здесь дедов моих лежит?!

Думал, отсижусь, как-­то рассосется. Даже бомбоубежище себе в стланиках приготовил. А позавчера на озеро пошел. Оно когда-­то наше было. деда своего вспоминал. Он девяносто шестого года рождения, всякого в жизни повидал. Похлеще нашего пришлось. Но не в этом дело.

Степан разговорился, видно было, что решения его не простые. Колька сидел тихо и с удивлением слушал, за всю жизнь от Кобякова столько слов не услышал. Ему даже странно было, что у Степана дед был, о котором он так вспоминает.

– В нем сила была, не согнешь! – Степан нахмурился и посмотрел на чуть коптящий фитиль керосиновой лампы. – Он точно знал, чем живет. И поэтому знал, как жить! Добро – добро, зло – зло! Все! Никто его с этих правил не свернул бы! А я что сейчас? Как сучёнка престарелая должен пресмыкаться туда-­сюда. И перед кем? Перед теми, у кого даже совести не осталось? Думаете, от хорошей жизни все время в лесу торчу? Смотреть невозможно, что там творится! Какое добро, какое зло? Воры, красиво нарядившись, жизнью управляют, стыд, совесть – все к едрёной матери. И знаете, что я понял. – Тут он надолго замолчал. Потом поднял голову: – Слишком мы за свою шкуру трясемся. В этом вся херня. Думаем, только пожрать, да попить родились на белый свет, вот и ходим жидко. – Помолчал, – Может, есть смысл положить себя за дело? Вон кижуч, да кета гибнут, и дело получается. А дали бы слабину, вильнули бы в сторону, и всё – на них бы все и кончилось! Может, и нам без этого никак?

Студент крякнул восхищенно и шмыгнул носом.

– Я сейчас очень серьезно говорю! – заволновался Степан. – Может, и лососей и нас одинаково задумывали?! Принцип один! А мы его нарушаем! Может, мы уже вильнули, и обратной дороги нет? Что делать-­то тогда? Что я внуку своему скажу? Ментам платите столько, прокурору столько, кому еще? Президенту? В конверте ему по почте отправлять? И что внуки про меня подумают? Подумают, слабак был дед! Шкуру свою берег! Из­-за него и наша жизнь такая паскудная? Или подумают, раз он платил, значит, и мы должны нагибаться, где скажут! – помолчал. – Пусть лучше знают, что их дед залупился против этого дерьма. Мне, даже мертвому, приятнее так будет думать! Такая херня, ребята. Себя мне не жалко. – Степан говорил хмуро и почти спокойно. Как будто дело это было у него окончательно решенное.

Тихо сделалось в зимовье, Студент чуть заметно качал головой, да постукивал кулаком по столу, дядь Саша задумчиво тер щетину. Колька налил в одну кружку и замер с бутылкой в руке:

– Это ты хорошо сказал. хер с ней, согласен. но сейчас-­то тебе что делать? – спросил и стал разливать всем.

– Они все равно жизни не дадут. Сдаваться мне нельзя, да я и не буду. Чем больше их угроблю, тем лучше для людей. Так, короче, дело обстоит!

– Стрелять будешь? – не поверил Колька.

– Буду! – подтвердил Степан.

– Правильно, сука! – поддержал Студент.

– А как же. хм. у меня там племяш, например, моей сестры парнишка, он зеленый еще, не понимает ведь ни хрена. а?

– Что им надо, они и зеленые понимают! Думал же о чем-­то, когда шел в ментовку работать? О чем? О бабках? Как будет людей обирать? Значит, туда ему и дорога.

– И Тихого кончишь, если подвернется? – спросил Колька.

– Смотри, я хожу по своей земле, никого не трогаю, если полезут, мне все равно, какая там у кого фамилия! Тихий этот, чем лучше?

– Сколько уже. почти две недели прошло, как ты их в обрыв спихнул, а он тебя не трогает. Просто так, что ли, его отстранили? – Кольке не очень нравилось, что надо всех пострелять.

Балабан доел. Подтер уголок стола Колькиными «салфетками». Тарелку встал вытереть.

– При чем здесь я? Или уазик этот сраный. Тут дело в принципе. Он, чугуняка, всей ментовней в районе заведует! Если б захотел, он этот беспредел остановил бы. Значит, не хочет!

– Да и берет он не хуже других, чего говорить-­то! – добавил Студент.

– Ничего бы он не сделал. Поменяли бы на другого и все. Тут система! – вмешался дядь Саша.

Замолчали. Колька закуривал, Степан тоже зашуршал своей «Примой».

– Как ни верти, а главное – свобода, ребята, – раздался спокойный голос Балабана, свет лампы едва достигал его лица. – Сам Господь дал нам свободу, а они у нас на горбушку ее выменивают. Не надо бы с ними играть в эти игры. Ведь это можно.

– Прав Степан, – перебил Студент. – Выше хрена не прыгнешь – вот наш принцип. Мы в крыс уже превратились. По норам сидим и жуем, что нам туда сунут! Надо выйти! Человек, хоть десять для начала наберем?!

– Не поддержат тебя! – обрезал дядь Саша. – Как я с тобой пойду? Я тоже против, но ты же стрелять собираешься! А я не хочу. меня тот же Тихий несколько раз капитально выручал. да не в этом дело! Не хочу я ничьей крови! У меня Саньку когда пырнули. – у дядь Саши глаз задергался, он нахмурился и уперся взглядом в стол. – Короче, не хочу, и все! Ты что думаешь, никого там не зацепишь, случайно.

Балабан подсел к печке, скрипнув дверцей, не по-­таёжному выбросил объедки в огонь. Достал сигареты:

– Я, мужики, о другой свободе. Они на нее не влияют. Мы ведь все равно живем такой жизнью, какой живем. Мы сами ее создаем, не власти. – Он задумался. – Мы ведь сами ленивые, да злые, да жадные, при чем здесь власти? Сами можем помочь или не помочь соседу. Мы все решаем. Поэтому. все справедливо устроено.

Он помолчал, потом продолжил тихо и очень неторопливо:

– Совсем не правители нами правят. другие законы. Их мы нарушаем, а не надо бы! Человеческую свою сущность не терять, радость друг к другу, радость жизни. Я тут иду дня три назад мимо стекляшки-­гастронома вечером. Там за ним бичи.

– Ну, – поддержал Колька, – в теплице живут.

– Да-­да, слышу веселье у них, зашел. Там весь букет: Кеша Попирай, Володя Городской, Халда, Рома Абрамович, Вася Изжога. девчонки у них, на столе скатерть чистая, поляна накрыта, и пьют шампанское! Володе Городскому пятьдесят лет стукнуло. Сидят они в этом сарае ночном и справляют. Поиграй, говорят, я играю! Они веселятся, как дети – нет у них ничего, жить негде, а они танцевать взялись. Я играю и думаю – вот, что важно – жизнь любить! Друг друга!

– Это. я понял к чему ты клонишь! Правильно все, только чем мне детей кормить? Вот ведь вопрос! – развел руки Колька.

– Не пропадут, я думаю.

– Не пропадут, – подтвердил дядь Саша.

– А насчет бунта, – Балабан поднял взгляд на Студента, – коллективно можно только в ад отправиться! Каждый сам должен решать.

Андрей проснулся от холода, не очень понимая, где он, нашарил в темноте сначала стену, потом край лавки, на которой спал. Сел и, увидев свет дверной щели, спотыкаясь через разбросанные вещи, выбрался из кунга. Прикрыл дверь, тихо щелкнув ручкой. У едва живого костра сидел капитан Семихватский. Андрей кивнул молча и сел рядом на ящик.

Уже рассвело, но утренний ясный свет был еще за сопкой. Отражаясь, он проникал сначала в ущелье, потом, слабея, в тень тополевого леса, на их поляну, и здесь было сумрачно. Ветра не было совсем. Ничего не напоминало о вчерашней небесной канители. Кустарники, ветви тополей до самых макушек поседели от мороза, камни в ручье обрисовались проседью и прозрачным ледком. Все замерло и замерзло. Пожухшая трава за ночь стала седой. Березы за сгоревшим зимовьем тихо-­тихо покачивали тонкими веточками-­висюльками, осыпанными морозным серебром. Все было белым, строгим и безразличным к людям, сидевшим у огня.

Сеня проснулся, зашел за тягач. Семихватский с серым лицом, хмурый, так и не спавший всю ночь, повесил чайник на огонь и пошел за дровами.

Вариантов у них не было, еды, кроме кобяковских сухарей, тоже.

Вышли в девять с рюкзаками и стали подниматься по застывшему следу своего же тягача вверх. Семихватский с автоматом шел впереди. Разговаривать никому не хотелось, да и не о чем было. До Эльчана было два дня пути.

Всего в двадцати километрах от конченого кобяковского тягача, в зимовье Кобякова мужики завтракали. Поваренок наварил полведра макарон. Потом чаю напились. Все бодрились, но разговор и здесь особо не клеился. Даже Колька притих со своими шуточками. Все понимали, что скоро надо будет расстаться, разойтись в разные стороны и. все будет, как и прежде, непонятно.

Было уже десять утра, когда все собрались. Степан отказался от Поваренковых шмоток и от «Бурана». Даже когда Студент заблажил, что бросит его здесь, твердо сказал: «Не надо. Забери. Все, что нужно у меня есть». Степан оставался Степаном. Видно было, что он что-­то решил, но не говорит.

Помялись. Студент с дядь Саней стали заправлять снегоход.

– На снегоходе?! – Поваренок озадаченно оглядывал мужиков. – Нас четверо – никак он не упрет, такие кабаны! Да в гору! Не потянет!

– Я не поеду, ребята. – Валентин шел от речки с полотенцем на плече. – Вы езжайте! Я тут подожду. недолго, я думаю. Покалякаю с ними, может, отговорю? Там нормальные ребята есть. Вы езжайте!

– Вот, артист, – рассмеялся Поваренок, очень любивший Балабана. – Ты что, спятил? Сюда тащился и отсюда сам попрешь? Мы тебя не оставим!

– Не­-е, за мной точно прибудут! Я знаю! Погода лётная, нет, я тут остаюсь! Езжайте! – Балабан, спокойно улыбаясь, махнул рукой.

Кобяков стоял готовый, с карабином и полупустой панягой за плечами, Карам держался рядом, поглядывая на хозяина.

– Вы простите меня, мужики. – очень просто на всех глядя, сказал Степан, – я думал, никому все это не надо, а оно не так. Жаль, раньше не знал.

Спокойно пожал всем руки, на Балабанове взгляд задержал, качнул ему головой, надел лыжи и, кивнув еще раз всем, пошел в тайгу.

– Оставь пса! – негромко крикнул вслед Балабан.

Степан остановился, посмотрел на Карама и качнул головой:

– Он не останется!

Карам, как привязанный, не отходил от ноги, умную, чуть седоватую остроухую морду задирал на хозяина.

Уложили шмотки в сани. Их было немного. Поваренок забрал только спальник, остальное оставил. Даже свой необыкновенный топор. Студент прицепил сани к «Бурану», разогнулся. и тут, с той стороны, куда ушел Степан, раздался выстрел и короткий взвизг собаки. Все это хорошо слышали, подняли головы, обернулись в тайгу. Студент хмуро посмотрел на Балабана, который стоял, качая головой, крякнул и взялся за стартер. Снегоход не завелся, Студент зло дернул еще и еще, едва не обрывая тросик, потом очнулся, повернул ключ и завел «Буран». Попрощались с Балабаном. Дядь Сашу погрузили в сани, Поваренок пристроился сзади на сиденье, и они тяжеловато двинулись в горку.

Зимовье опустело. Валентин вымыл посуду, составил ее аккуратно на полочку напротив печки, ведро вылил и перевернул под лавку. Вышел на пенёчек возле избушки. Солнце поднималось, тайга зазвучала красками. Темные стланики на берегу превращались в пушистые зеленые букеты. Речка играла переливами яркого утреннего света и шумливой воды, изморозь по прибрежной траве сверкала миллионами веселых бриллиантиков. Сам воздух приятно золотился.

Валентин сидел на пенечке, пил крепкий чай и жмурился на небо. Казалось, счастливей его не было в мире человека.

На «Буране» – не пешком, через час с небольшим, мужики загоняли уже по доскам снегоход в кузов «Урала». Дядь Саша грел двигатель и, рассчитывал что у него с топливом, а на самом деле, прикидывал, когда попадет домой. С Полькой уже сколько. короче, соскучился он по ней, сил не было. Решил давить без остановок и без сна, пока руки руль держат.

Погода звенела. Машина своим же следом уверенно тянула подъем. В кабине было тихо. Каждый думал о своем, о вчерашнем разговоре, о Кобяке, убившем пса, и что все это могло значить.

– Пес следы оставляет, – нарушил тишину Колька, – да и кормить надо.

Никто не поддержал его мыслей. Только спустя время дядь Саша, выкручивая на повороте огромный руль «Урала», изрек:

– Совсем один мужик остался. Но ничего, он крепкий, надумал уже чего-­то.

«Урал» выбрался на террасу, поехали по ровному. Колька, сидевший в середине, увидел что-­то в небе:

– Стой­-ка, дядь Сань!

Машина встала, справа вдалеке, и довольно высоко висел вертолет.

– Сюда идет! – определил зоркий Студент.

– Ну. – согласился Колька и выбросил бычок в форточку. – Если менты, что будем говорить?

– Чего-­чего. Завозили охотника на участок! Чего придумывать-­то! – ответил дядь Саша.

– А «Буран»? А Шура как тут?

– Как! Охотился, встретились, вот вместе едем! – быстро придумывал дядь Саша.

– А чего это они меня допрашивать будут?! А?! Они кого тут. – взъярился Студент, резко мотнул стволом карабина и разбил боковую форточку. Она вывалилась и упала на землю. Дядь Саша глазом не повел, наоборот, даванул на газ:

– Шура, до дома доедем! – сказал жестко. – Там, если хочешь, воюй! А здесь они из нас фарш сделают!

– Смотри, мужики, они садятся!

Вертолет, сделав круг, стал спускаться и исчез за лесом.

Вертолет был омоновский. И насчет фарша дядь Саша был прав на сто процентов. В нем сидели очень серьезные и умелые парни. Они взлетели из Рыбачьего в десять ноль-­ноль. Погода была отличная.

Предыдущий вылет вышел неудачным, почти четыре часа болтались, видели много разных следов, сожгли, как и планировали, несколько избушек, но как и где искать на таком большом и сложном участке, было не очень понятно. Теперь же опытный подполковник Миронов подстраховался и взял с собой Алексея Шумакова. Как бывший охотник, он много чего знал и должен был помочь. Мирон два дня искал такого сопровождающего, охотники отказывались, отговаривались, что не знают кобяковских угодий. Шумакова им подсказал прокурор. Вечером, накануне, они немножко выпивали, Мирон видел, что Шумаков боится попасть в перестрелку, и что ему неловко перед местными. Мирон, если возьмут беглеца, пообещал Шумакову тонну конфискованной икры, и тот, жадно заморгав глазами, согласился.

Вылетели. Алексей Шумаков устроился в хвосте вертолета в бронежилете, который нигде не сходился из-­за огромного живота. Мирон сидел первым от кабины и читал детектив, но вдруг поднял голову, как будто книга навела его на какую­-то мысль, даже как будто улыбнулся. Заложив пальцем чтение, пошел шутливо расталкивая черные берцы бойцов к Шумакову. Присел рядом. Бывший охотник пытался улыбнуться в ответ, у него не получалось, только жмурился нервно, да зевал. Не спал, видно, ночь. Мирон, дружески приобняв рукой с книжкой, заговорил громко на ухо:

– Все нормально – у меня предчувствие хорошее. Возьмем сегодня. Ну! Тонна икры! Это тридцать три. тысячи баксов! – Мирон заржал, весело откинувшись, и даже глянул на прапорщика Лукашова, но тот ничего не слышал. Сидел, спокойно развернувшись к иллюминатору. – Пойдем ближе к пилотам. показывать будешь! Да не бойся ты! Тут, когда майора вашего избили, поступила совсем жесткая команда! Врубаешься? Всё можно! Понял?! Никакого риска!

Он посадил Шумакова между собой и Хапой. Тот считал что­-то в красивом, чуть потрепанном кожаном блокноте. Вид у него был довольный. Их вечный завхоз – прапор Романов, уже улетел из поселка с первой партией грузов.

– Правильно, что костромских не взяли. – Повернулся, закрывая блокнот, к Мирону. – Больно нежные. что, генерал соболей просил?

– Ну, чем больше, тем лучше! – кивнул Мирон, отрываясь от книжки.

У Жебровского на всю избушку гремел Первый концерт Чайковского. Медвежья шкура, увязанная в огромный, мохнатый и неподъемный рулон, красовалась на соседних нарах. Илья все утро с ней возился, подчищая и увязывая, и теперь, умывшись и попивая хороший кофеек, сваренный в серебряной турке, готовил завтрак. Вертолет он услышал, когда тот, зависнув, начал трясти избушку – смело, прямо на поляну садился. Илья убавил громкость, накинул куртку, высунулся и тут же отвернулся от снежной пыли.

Дверь в машине открылась, один за другим выпрыгнули четверо бойцов в черной форме и бронежилетах. Двое присели, осматриваясь, двое кинулись к избушке. Винты гнали воздух, рубероид сорвало с собачьей конуры и подняло над ручьем. Бумажки какие­-то летели, мусор. Жебровский, прикрываясь рукой, снова высунулся над дверью.

Передним бежал невысокий Хапа. Увидев голову Жебровского, мгновенно вложился и присел на колено. Автоматная очередь взорвалась над головой Ильи, посыпались щепки, Жебровский от неожиданности инстинктивно сел задницей на землю, дверь распахнулась, Илья перевернулся на живот и распластался, неловко перегнувшись через порог. Огня добавилось, два автомата крошили дверь и стены внутри избушки. Он вжался, не понимая, что происходит, глаза были полны снега и крошек.

– Руки, бл. Еще кто есть. – услышал Илья над головой и почувствовал сильную боль в шее.

Над ним стоял Хапа в красном берете, ствол автомата вдавлен под затылок, ногой наступил на руку. Илья лежал, как раздавленная лягушка. Все четверо собрались. Двое, легонько попинывая ногами, тянули за свитер.

– Подъем! Подъем! Кто еще есть?!

– Один. – Илья поднялся, облепленный мусором, держась за шею.

Двое здоровых парней, Жебровский едва ли не на голову был ниже их, завели его внутрь и стали обыскивать, Хапа снаружи махнул рукой в сторону вертолета и сбежал вниз к ручью. Машина убавила обороты. Из нее вышли Мирон и Шумаков в черном, нелепо болтающемся бронежилете.

Мирон с высокомерным и небрежно прищуренным лицом неторопливо шел первый, Шумаков неудобно семенил рядом и что­-то ему говорил.

– Оружие есть? – спросил Мирон, презрительно смерив Жебровского взглядом, не заходя в избушку, как будто там для него было слишком грязно.

Жебровский начал приходить в себя, в нем закипала злость. Он перешагнул порог:

– Оружие есть?! – неожиданно заорал подполковник, неприятно быстро сунувшись прямо к лицу Жебровского.

Кто-­то из бойцов подал штуцер.

– Та-­а-­ак, разрешение на оружие и личные документы! – Подполковник не глядел на Илью, переломил ружье, глянул калибр стволов. Он явно понимал в хорошем оружии. Рассмотрел инкрустации на ложе и замках, вскинулся на собачью будку и с интересом глянул на Жебровского:

– Дорогая Австрия! Кучеряво! Ты кто? – спросил уже не так жестко.

– Я и сам вижу, не балерина.

– Жебровский Илья Сергеевич.

– Документы? – Подполковник театрально развел руки на ширину плеч, как будто собрался ловить Жебровского.

Музыка Чайковского издевательски лилась из двери – как раз спокойная лирическая часть звучала. Хапа поднялся от ручья, прошел мимо всех в избушку и с хозяйским видом стал досматривать. Вещи полетели. У него подергивались плечи и вихлялась тугая задница. В ухе торчал наушник от плеера.

– Бойцы! Остолоп! – высунулся Хапа в дверной проем. – Ну-­ка разверните на снегу! – Показал на медвежью шкуру.

– Разрешение на оружие и паспорт в базовом зимовье. Семь километров отсюда, – Жебровский понял, что лучше не связываться.

– Та-­а-­ак, придется забрать с собой! – И подполковник с деланным равнодушием отвернулся.

– Вы, может, объясните, что происходит? Это что, обыск?

– Все объясним! В поселке! – Мирон, отвернувшись от Жебровского, смотрел на развернутую шкуру.

– Хороша! – Хапа быстро обошел вокруг, растянул скомканные лапы. – Не хуже камчатского! И лицензия на него имеется?

– Нет, – ответил Жебровский.

– Ну­-у, совсем плохо, протокол составлять будем! Беда с этими браконьерами!

– Так, ладно, в машину, – приказал Мирон бойцам.

– Мне тоже идти? – спросил Шумак.

– Эй, куда? А шкуру? – окликнул Хапа бойцов.

– Ладно, может, пригодишься, – обратился Мирон к Жебровскому совсем спокойно. Почти дружески. – Ты Кобякова Степана знаешь?

Бойцы скатывали шкуру, снег под ней был розоватый. Фортепьянный концерт шел к финалу.

– Я прошу прощения, – перебил Жебровский подполковника. – Этот медведь – шатун, я его в упор стрелял, какая тут лицензия? С двух метров стрелял – вы же понимаете в этом!

Бойцы взялись было за шкуру, но остановились, глядя на подполковника. Хапа с вареным рябчиком в руках и за щекой вышел из зимовья:

– Я что сказал? Вперед! – заорал на омоновцев, обжигаясь мясом и стараясь не капать на себя. – Ты вообще­-то понимаешь, сколько у тебя, Илья Сергеевич, проблем? Сейчас летим в Рыбачий, составляем протокол, изымаем оружие, браконьерскую шкуру, сажаем в обезьянник до выяснения личности. И как долго мы ее будем выяснять, зависит от нас! Мы там еще побудем, нас послали порядок навести!

– Хапа, терпи пока. Помоги найти Кобякова! – Мирон повернулся к Жебровскому.

– Как? Я его даже не знаю. Я второй год здесь. – Жебровский напрягся, понимая, что они все это спокойно могут сделать.

– Не слышал, случаем, где он? Может, следы видел? Или он у тебя в гостях был?

– Я третий день, как заехал.

– А ближайшее его зимовье можешь показать на карте?

– Могу, оно недалеко. километров десять. я, правда, не был. Говорили.

– Сосед по участку, Геннадий Милютин, – кивнул головой в Генкину сторону. – Он вчера здесь ночевал.

– Вчера? А до этого он где был?

– Не знаю, охотился. Это у нас общее зимовье.

– Понятно. А кто вообще мог бы помочь, или, может, помогает Кобякову. Жратва, то-­сё. откуда у него? Если он пешком за двести километров ушел? А такого Звягина не знаешь, кличка Студент? Он у тебя не был?

– Ты думай! Думай! – Хапа еще раз облазил все вокруг зимовья. Отряхивался от снега. – Или, садись, поехали! У тебя перспектив немного! Ты же понимаешь, мы тебя просто так не отпустим! Не имеем права! Кстати, чего-то я соболей не вижу?

– Чего вы от меня хотите?

– Помогай! По рации, может, что слышал. Сосед больше ничего не рассказывал? Родной, если ты чего-­то знаешь и молчишь, мы тебя раскрутим по полной. И бабки твои тебе не помогут! – Мирон почти дружески с ним разговаривал, но вопросы задавал профессионально быстро, не давая задуматься.

Жебровский такие ситуации всегда решал деньгами, и деньги у него как раз были. надо было переключить их с этого допроса. В голове вертелись дядь Саша с Поваренком. Можно было про них что-­нибудь сказать для отвода глаз, они уже наверняка в Рыбачьем.

– Не знаю. меня двое завозили сюда на «Урале», они тоже вроде к икре отношение имеют. теоретически они могли, но как, я не знаю. я же не местный. Давайте мои вопросы решим?

– Это ты погоди. На «Урале», говоришь. как вы ехали? Хапа, давай карту!

– Мирон, не тяни! – Хапа расстегнулся, обнажив тельняшку, и достал карту из-­за пазухи. Развернул.

– Да, это далековато, а другой дороги нет? Через его участок? Как мужиков зовут? – Подполковник достал блокнот и карандаш.

Жебровский вспомнил их имена, Мирон записал. Подумал о чем-­то и, отойдя в сторону, так, чтобы стало видно кабину вертолета, махнул рукой.

– Из Москвы? – спросил вполне добродушно.

Вертолет начал набирать обороты.

– Роскошно. Так какие будут предложения?

– Какие предложения! Есть такса – дело не заводим. – вмешался Хапа.

– Хапа, терпи. человек московский, с понятиями. можно недорого купить хорошее оружие, дивную медвежью шкуру и свободу. – Мирон явно издевался.

– Ни хера! Только оружие и свободу! Всё, если что, вот наручники, я ушел. – И Хапа, нагнувшись и придерживая слегка выцветший краповый берет, направился к вертолету. Мирон взвесил в руке наручники, будто никогда их не держал.

– Пятерки хватит? У меня случайно здесь деньги.

Мирон смотрел на него, не мигая и ничего не говоря.

– Ну вот, – Жебровский достал пачку долларов, – семь тысяч, больше нет. В Москве если – не проблема.

– Окей, – подполковник взял деньги и небрежно сунул в карман. – За информацию спасибо, вы не против, если мы присовокупим ваши ценные показания к делу? Ну, ни пуха, ни пера!

И он пошел в вертолет.

Дверь захлопнулась. Машина набрала обороты, покачалась и, нехотя оторвавшись, поднялась в воздух.

Жебровский сидел на уголке нар, уставившись в одну точку. Рука, на которую наступил омоновец, пухла и была круглая, как шар. Встал, закрыл дверь, из головы не шли дядь Саша с Поваренком. Получалось – сдал мужиков. Он перебирал в памяти произошедшее и не мог понять, как это вообще получилось. Омоновцы были здесь пятнадцать минут. Увидел дыру в потолке на месте печной трубы. Труба валялась за избушкой. Поставил лестницу, полез наверх, с трудом насадил одной рукой.

Опять сел на нары. Голова не соображала. Мысли ползали друг по другу, как опарыш на гнилом мясе, извивались, падали. Такого косматого в упор кончил, а подполковника сраного испугался. За пятнадцать минут в дерьмо превратили! Мог мужикам навредить? Если они уже дома, то все нормально, отговорятся. А если еще не доехали, стоят сломанные где-нибудь в тайге? Жебровский представил, как омоновцы садятся к ним. валят их на снег. Он потрогал свою опухшую руку. Господи, что за перевернутый мир. Гондоном сделали! На раз! Он ничего не понимал, почему все это случилось?

Он стоял среди зимовья, тряс головой, в которой, как заведенная пластинка жестким фоном крутилось: В Лондон! На Аляску! Хоть в Австралию! Валить! Сегодня же! Представлял, как в поселке встречает Поваренка: Как же так, Москвич? Продал? Икрой мы занимаемся? А говоришь, в Москве не все козлы?

Мысли о Москве трезвили. Он, заставляя себя успокоиться, затопил печку, наносил дров. Достал виски. Правда заключалась в том, что этот его сегодняшний выбор не был случайным, он и был его жизнью. Он всегда так поступал – удобства жизни, собственные затеи и желания всегда были важнее всего. Как человек умный, он давно понял это про себя и жил спокойно, не заморачиваясь лишними вопросами. Горевать не имело никакого смысла. Он, лично он, никому не делал плохо.

Динамик на столе светился ярко красным диодом, другой валялся под нарами. Илья достал, подключил, полистал файлы, ткнул в фортепьянный концерт Баха, зазвучала музыка. Он прислушался, соотнося со своим состоянием и остановил, не дослушав вступления. Слишком красиво и слишком жестко было. Попробовал бранденбургский концерт. Бах над ним улыбался снисходительно и неприятно или даже издевался. То, что там, в музыке происходило было красиво и полноценно. Илья выключил все. Посидел, думая о чем­-то. Вышел на улицу, там постоял пока не замерз.

Достал упаковку лучших сигар, вынул одну из стеклянной колбочки, неторопливо обрезал, протер вискарем. Хотел глотнуть из бутылки, но передумал и налил в хрустальный стаканчик. Понюхал, как тонко и вкусно пахнет сигара за пятьсот баксов и даже как будто улыбнулся внутренне, прислушиваясь к тишине за стенами избушки. Он был здесь один, оружие на месте, все было, как и час назад и можно было продолжить свою охоту. Денег не жаль, жаль было только медвежьей шкуры.

Это был не просто медведь, это был медведь, которому одного метра не хватило до жизни Ильи Жебровского. Это была проверка его кондиций – руки, психика, оружие – все сработало безупречно – и это было важно! Наглые омоновцы были просто неприятным эпизодом. Раскурил, тянул носом богатый аромат и почти спокойно уже думал, поглаживая опухшую руку.

Есть мужики, которые тут живут, у них есть их жизнь, их желания, и они хотят жить по их воле. А есть я, я хочу жить по своей! У меня другие желания и совсем другая жизнь, которую я построил честно, и почему я должен от нее отказываться?! Я сюда не за мужиков воевать приехал! Они вообще никогда не поймут, даже не задумаются, кто я и почему здесь? Почему же я должен помогать им? Кто заставляет меня?

К вечеру он окончательно успокоился и решил остаться.

Вертушка поднялась, второй пилот высунулся из кабины, подзывая Шумакова. Тот указал направление, и через семь минут они зависли над верхней кобяковской зимовейкой, в которой Гена Милютин оставлял записку. Сразу видно было, что оно нежилое. Никаких следов, все засыпано снегом. Вертолетной площадки рядом не было. «Давай!» – махнул рукой Мирон, прикрываясь от ветра через открытую дверь. Бобович выпустил пару очередей, в окно и по чердаку. Задымилось сразу. Машина стала набирать высоту.

Шумаков опять показал что-­то на карте второму пилоту, вертолет начал опускать нос и заваливаться набок вниз в долину Эльгына, одновременно набирая скорость. И тут слева возникли три человеческие фигурки. Они были маленькие, но на чистом снежном склоне их трудно было не увидеть. Вертолет пошел к ним.

– Первый с автоматом! – показал командир, снижаясь и закладывая вираж.

– Кто такие? – спросил Мирон Шумакова, щурящегося вниз.

Тот удивленно пожал плечами. Машина, сбросив скорость, делала осторожный круг. Мужики внизу стояли, глядя на вертушку. Двое махали руками. Шумаков никого не угадывал. Мирон вышел в салон:

– Так, сейчас садимся выше них, Лукашов – старший, Бобович и Дима Остолоп, зайдёте сверху аккуратно. Мы здесь повисим! Если что – море огня! Мы поддержим!

Вертолет завис, коснувшись одним колесом склона, бойцы выпрыгнули, и когда уже набирали высоту, Шумаков узнал:

– Это Семихватский. капитан Семихватский. Он в гражданском! – Он тыкал пальцем в иллюминатор. – Первый стоит с автоматом.

– Так! Понял! Нашелся, а с ним кто? Вот эти, что руками машут?

Мирон повернулся в кабину:

– Это свои, кажется. Подсядь к ним! – Мирон показывал командиру. – Смотрите, если что.

Сели, вертолет чуть только сбавил обороты. Семихватский стоял, нагнув голову от ветра. Студенты отвернулись, обхватив руками рюкзаки. Бойцы как раз подтянулись, сняли с Семихватского автомат, обстучали у всех карманы. Дверь открылась, вышли Мирон и Хапа. Хапа сразу пошел в сторону, из-­под винтов, настраивая спутниковый телефон.

– Капитан Семихватский? Отойдем! – кивнул Мирон в сторону.

Они отошли и о чем-­то говорили. Мирон время от времени вальяжно раскидывал руки, как будто не понимал что­-то. казалось, он отчитывает неумного парнишку. Семихватский, однако, стоял спокойно, отвечал что­-то односложно и смотрел на Мирона прямо. Это Мирона злило, он явно лишнего махал руками. Вернулись. Лица жесткие.

– Кто такие? Документы? – Мирон, расставив ноги, встал напротив студентов.

– Они со мной, я же сказал, – повернулся к нему Семихватский.

– Сейчас я задаю вопросы, капитан, обосрался, стой тихо! Документы!

Андрей с Семеном достали паспорта. Мирон, не заглянув в них, передал бойцу.

– Да, брат, херово дело. – обратился снова к Семихватскому. – Отдайте капитану оружие! – повернулся к Бобовичу.

– А я прошу прощения. – начал Семен почти уверенным голосом и тут же жестко получив в сплетение, свалился задыхаясь.

Над ним стоял прапорщик Лукашов. По его напряженному лицу плавала улыбка.

– Ты чего делаешь?! – Рванул его за плечо и ворот капитан Семихватский.

Ткань, липучки на бронежилете затрещали, но Семихватский с выломленной наверх рукой уже лежал на снегу. Сработали, как часы. Два ствола упирались в бок и в грудь капитана Семихватского. Дима Остолоп целился глуповатыми мохнатыми бровями через прицел, Бобович громко щелкнул предохранителем. Прапор Лукашов, наступив коленом на могучую спину Семихватского, держал руку капитана на изломе. Кровь прапора неровно растеклась в скулы и в виски. Глаза помутнели от вскипевшей ярости.

– Вставай, капитан! – Взял на себя дело Мирон. – Лукан, отпусти!

Семихватский поднялся. Лицо бледное, ссадина на щеке, сплюнул кровью. Глаза прищурил.

– Извиняй ребят, капитан, привычка у них! Все время ж в работе! Давайте в машину! – Мирон повернулся к студентам. – В самый зад грузитесь!

Бойцы заходили в вертолет. Андрей цапнул в охапку свой рюкзак, потянулся за рюкзаком Семена.

– Ничего, не суетись, подполковник. – сказал Семихватский хрипло, надел автомат на плечо и не двигался с места.

– Сами доберемся, – сказал Семихватский твердо.

Андрей посмотрел на него удивленно, а Семен, отвернувшись, сел на свой рюкзак. Мирон качнул головой и, крикнув Хапу, который, размахивая руками, орал что-­то по телефону, пошел в вертушку. Андрей обреченно глядел на закрывающуюся дверь и винты, набирающие обороты. Присел к Семену, тот с бледным несчастным лицом все не мог хорошо вздохнуть. Семихватский стоял, глядя себе на ноги. Потом поднял спокойный, чуть прищуренный взгляд вслед удаляющейся вертушке. Прикушенная нижняя губа посинела и раздувалась на глазах.

– Машина! – заорал Хапа, врываясь через голову Мирона в кабину летчиков. – Разворачивайся, справа осталась!

Он вернулся в салон, схватил свой бронежилет, лежащий на лавке, нацепил и застегнул:

– Приготовились! Воевать будем! Бобович, Остолоп, отставить жрать.

Бойцы, вскрывшие было банку тушенки, застегнулись и приникли к иллюминаторам. Автоматы стояли между ног. Вертолет заложил крутой вираж и зашел сзади «Урала», тот, гребя перед собой снег, полз в гору на пониженной, черный выхлоп за ним тянулся.

– Что у него в кузове? – спросил Мирон Шумакова.

– Не знаю, «Буран», что ли.

Шумаков пожал плечами. Летчик завис сзади и сбоку, повернулся к Мирону:

– Тут нигде близко не сядем, лес высокий.

Мирон обернулся к Шумаку:

– Чья машина? Кобяков там может быть?

– Это они завозили Москвича. Не знаю, может, и он!

– Игорек, – положил Мирон руку на плечо командира, – засади­ка килограммчик помидоров у них перед мордой, посмотрим, кто тут катается. Да аккуратно! Если ответят, накрываем. Все готовы? – повернулся в салон.

Загрохотал крупнокалиберный пулемет, и дорога перед «Уралом» «ожила». Машина остановилась. С одной стороны выпрыгнул в снег и отбежал в сторону Поваренок, с другой дядь Саша встал на подножку и задрал голову. Студент слез с карабином в руках и глядел вверх.

– Он есть? – быстро спросил Мирон.

– Нет, – качал головой Шумак, – это все мужики.

– Я вижу, что мужики, кто такие?

– Ну эти и Студент. Звягин Шура, я рассказывал, который людей подговаривал.

– Понятно, они от Кобяка могут ехать, метнемся быстро, если что, за полчаса эти никуда не денутся! Так, Хапа?

– Поперли! – Хапа уверенно качнул головой.

Вертолет развернулся и пошел по следу «Урала».

Сели на другой стороне реки и стали широко окружать избушку, где накануне выпивали мужики. Балабан, услышав шум вертолета, вышел на свой пенек, закурил и спокойно наблюдал, как между деревьями мелькали бойцы и сжималось кольцо. Машина снова поднялась в воздух и висела чуть в стороне. Все было знакомо.

– Всем выйти из помещения, руки поднять! – Раздалось в матюгальник. Мирон стоял на берегу и оттуда командовал.

Балабан не двигался, продолжал курить и смотреть за происходящим.

– Руки в гору! – снова загремело по тайге.

Несколько очередей пронеслись над головой Балабана, защелкали по избушке. Балабан встал во весь свой немаленький рост и задрал руки над головой. Мотивчик какой-­то негромко напевал. Лыжная шапочка сползла и упала на снег, и длинные светлые волосы привычно закрыли челкой пол-­лица. Он тряхнул головой назад, открываясь. Бойцы приближались с трех сторон.

Мирон с пистолетом в руках подходил все с той же наглой и пренебрежительной, чуть, однако, настороженной улыбочкой. По мере приближения, лицо его напрягалось. Он узнавал одного давнего знакомого. Глазам не верил. Встал метрах в пяти напротив:

– Музыкант! – произнес совсем не приблатненным, но тихим, злым голосом и нахмурился.

– Здорово, Мирон. – Валентин опустил руки. – И Хапа, и Остолоп с тобой. Здорово, черти!

Бойцы подходили и смотрели на него, как на привидение. Дима Остолоп поплыл в улыбке и даже посунулся с объятьями, но остановился, глядя на всех, только руку протянул.

– Ты что же, беглый? – спросил Мирон, обретая почти прежнюю уверенность.

– Зачем, беглый – вольный!

– И документы есть?

– Здесь что делаешь? – Вмешался Хапа, тоже не без удивления рассматривающий бывшего сослуживца.

– Гуляю! Я гуляю, где хочу, Хапа, ты ж знаешь. – Валентин, пряча в прищур улыбку, развел большие руки. Как будто и всех пригласил погулять.

– Это точно. – Ощерился Хапа и весело дернул головой.

– Все, хорош! – Решительно прервал разговор Мирон. – Старые песни, только время тратить, с собой его заберем. Обыщите тут все!

Вскоре зимовье и приваленная к нему лодка горели. Запыхавшийся, с потными красными щеками и шеей Шумаков, осмотревший следы вокруг зимовья, ничего внятного не нашел. Подтвердил только балабановские слова, что мужики с «Урала» ночевали здесь, что есть пешие следы самого Балабана, и что Студент приехал снизу. И что вообще разных следов так густо, что не разобраться, был тут Кобяк или нет.

Трофеев взяли немного. За поясом у Хапы висел знаменитый поваренковский топорик с оранжевой ручкой, да Шумаков вытащил из зимовья Колькин рюкзак с бутором.

– Ну что, как живешь, Музыкант? – Хапа сдвинул топорик за спину и присел рядом. – Все поешь? Помнишь, на Мухторском перевале. на нас духи лезут, а ты на гитаре херачишь. А? Я на всю жизнь запомнил, если бы не ты тогда, хер знает. Ты всегда смелый был, сука, я тебя всегда уважал. – Хапа нервно тряс ногой. – Сейчас бы точно краповым был! А я тебя узнал тогда в кафе, только глазам не поверил. По книжке узнал, ты, когда книжку читаешь, всегда кулак вот так вот ко лбу делаешь! Где Кобяков-­то, не знаешь?

– Не знаком, – качнул головой Валентин.

– Так это же его зимовье!

– А я помню, Хапа, как ты двух старух­-чеченок из подвала вытащил. Там все рвется, а ты их таскаешь. Я тогда, честно сказать, сдрейфил.

Хапа на секунду задумался, потом довольно тряхнул головой:

– За гитаркой все­-таки сбегал!

– Да. она уже осколком пробита была. А ты что же, все воюешь?

– А что делать, Валя, я больше ничего не умею!

Они сидели на берегу, сзади, метрах в тридцати, горящая избушка громко трещала. Хапа время от времени оборачивался и глядел, как рядом с зимовьем один за другим занимаются кусты стланика. Вертолет на другом берегу засвистел ритмично, раскручивая винты. Подошел Мирон, отозвал Хапу и стал ему что-­то говорить. Он говорил громко, пересиливая вертолет, и Балабан почти все слышал.

– Садимся к «Уралу». кончаем всех. у меня на этого Студента. он по поселку ходил. На других Москвич показал – все в порядке. Шумака этого. из их оружия. – Вертолет набирал обороты, и Мирон говорил все громче. – Их трое. вооружены. дырок в вертушке наделаем. договоримся с ребятами.

Потом Мирон кивнул в сторону Балабана и, сказав что-­то, заржал. Хапа тоже повернулся и пристально глянул на Валентина. Они двинулись к вертолету. Мирон остановился, повернулся к Балабану:

– Эй, организованная преступная группа! Давай на борт! – прокричал.

Балабана забрали и поднялись в воздух. Он сидел ближе к хвосту без движений, глядел задумчиво перед собой, потом спокойно достал гитару из рюкзака, расчехлил. Попробовал ее, приложился почти ухом, чуть тронул колки. Хапа увидел, как он настраивает. присел, обнял: давай, сунул фляжку, давай, Валька, споем нашу! Мы тебя часто вспоминали. На Мирона не обращай внимания, ты же ему тогда так насрал! До сих пор подполковник. От Хапы крепко несло спиртом. Валентин хлебнул из фляжки, улыбался, согласно кивал головой. Глаза небольшие спокойно глядели из­-под челки:

– Не трогайте ребят! – попросил.

– Каких? – спросил Хапа и внимательно глянул на Валентина.

– Тех, что на «Урале».

Хапа отстранился, лицо стало жесткое, чужое и равнодушное:

– Производственная необходимость! Сам знаешь!

– Там у одного – четверо детей. – начал было, но Хапа отодвинулся.

Валентин кивнул головой, понимая. Посидел, прямо глядя перед собой в рифленый металлический пол и поглаживая гитару. Людей в вертолете оглядел, на Шумакова посмотрел внимательно, сидевшего в обнимку с поваренковским мешком, лицо того дергалось, он отвернулся от взгляда Валетина. Балабанов нагнулся к сидевшему наискосок напротив Мирону. Сказал жестко:

– Ну что? Прощальную?! Последняя песенка, называется.

– Какую, на хер, прощальную. – Мирон зло отвернулся в иллюминатор.

– Как какую? Хватит уже. – выдохнул Валентин. – По ноздри в крови! Дальше, ребята, у нас дороги нет!

Он заиграл любимую Поваренковскую блатную. Волю вольную. Хапа рядом заулыбался, допил из фляжки и стал подпевать и кивать в такт головой.. Вертолетчик высунулся из кабины, показывая что­-то Мирону. Слышно было плохо, Валентин оборвал игру, нахмурился и, пристально глянув на Хапу, убрал гитару за спину. Хапа затягивал липучки на бронежилете.

Вертолет начал снижаться. Выше «Урала» была ровная площадка. Мирон повернулся к бойцам:

– Всем приготовиться! По первому варианту! – Он передернул пистолет.

Все защелкали затворами. Вертолет коснулся земли, его качнуло.

Балабан сидел согнувшись, глядя себе в колени и шептал молитву, потом перекрестился широко:

– Погодите, ребята! – сказал громко.

Все обернулись. Балабан оторвал руки от груди и разжал большие ладони. На каждой лежало по гранате. Щелкнув, сработали запалы.

Прости, Господи, нас грешных!

. Вертолет разваливался и горел, один бак еще не взорвался, вертолетчики пытались выбраться через лобовой фонарь. Трое мужиков спешили на помощь. Студент в одном свитере и без шапки бежал первый, за ним, отставая, буровил снег Колька, последним с лопатой на плече тяжело шел дядь Саша.

На годовщину прилетали родственники погибших омоновцев. Памятную доску из черного лабрадора поставили выше места гибели. На вершинке, вид просторный. Крепкий красивый парень в берете, тельняшке и с автоматом улыбается.

Степана Кобякова так и не взяли. В то утро мужики были последними, кто его видел. Весной, в конце марта семья Степана исчезла из поселка. Дом, хозяйство – ничего не продавали.

Тихого нашли мертвым в гостинице в Хабаровске. Спортивная сумка с пачками долларов валялась под кроватью. На месте Александра Михалыча теперь молодой, улыбчивый и оплывший жирком майор. Такса прежняя – двадцать процентов.

Жебровский через неделю выехал из тайги и навсегда уехал из России.

Дядя Саня утонул. В крепкий шторм вез соль на понтоне. Трос буксировочный лопнул, груз сместился, понтон встал на попа и всех выгрузил в море. Полины с ним не было. Она, беременная, осталась дома. Саша родился недоношенный, но очень похож.

Поваренок с женой ждут пятого.

О Валентине Балабанове, как о прошлогоднем аргызе, никто не вспоминает. Никто так и не знает, куда он исчез.

Смотрите так же:

  • Суды юго-западного округа Прежнее название суда: - Октябрьский районный; - Гагаринский межмуниципальный (районный) народный суд Юго-западного административного округа г.Москвы. 117049, Москва ул. Донская ул., 11, строен. 1, Время работы пн, вт, чт, пт (кроме среды) с 9.00 до 18.00, обед с 13.00 до 14.00. Копии судебных постановлений и исполнительные листы […]
  • Закон 82 кз Закон Приморского края от 28 ноября 2003 г. N 82-КЗ "О налоге на имущество организаций" (с изменениями и дополнениями) Закон Приморского края от 28 ноября 2003 г. N 82-КЗ"О налоге на имущество организаций" С изменениями и дополнениями от: 1 июля, 9, 24 ноября, 29 декабря 2004 г., 25 ноября 2005 г., 28 июня, 8 ноября 2007 г., 30 ноября […]
  • Корочанский мировой суд сокращен на 1 час Перерыв с 13:00 до 13:45 по вопросам организации работы К рассмотрению принимаются обращения, связанные с фактами нарушения права на доступ к Оставить свое сообщение заполнив специальную форму. Территориальная подсудность - Судебный участок №2 мирового судьи Корочанского района Белгородской области определяется в […]
  • Судьи арбитражного суда ярославской области Понедельник-четверг с 8.30 до 17.30 Пятница с 8.30 до 16.15 Перерыв: с 12.00 до 12.45 Председатель суда Гущев Владимир Владимирович Вторник, четверг с 14.00 до 16.00 Заместитель председателя суда Украинцева Елена Петровна Понедельник с 13.00 до 14.00 Заместитель председателя суда Когут Дмитрий Валерьевич Среда с 14.00 до 16.00 Прием […]
  • Закон об социальной защищенности инвалидов Федеральный закон от 24 ноября 1995 г. N 181-ФЗ "О социальной защите инвалидов в Российской Федерации" (с изменениями и дополнениями) Федеральный закон от 24 ноября 1995 г. N 181-ФЗ"О социальной защите инвалидов в Российской Федерации" С изменениями и дополнениями от: 24 июля 1998 г., 4 января, 17 июля 1999 г., 27 мая 2000 г., 9 июня, 8 […]
  • Закон о коммерческих банках Федеральный закон "О банках и банковской деятельности" Федеральный закон от 2 декабря 1990 г. N 395-I "О банках и банковской деятельности" С изменениями и дополнениями от: 13 декабря 1991 г., 24 июня 1992 г., 3 февраля 1996 г., 31 июля 1998 г., 5, 8 июля 1999 г., 19 июня, 7 августа 2001 г., 21 марта 2002 г., 30 июня, 8, 23 декабря 2003 […]